Два майора: Еженедельная авторская колонка;

Еженедельная авторская колонка;

Руководителя проекта Курсы тактической медицины с позывным Латыш

Эксклюзивно для канала Два Майора;

Часть 45

Мы вернулись в пункт временной дислокации уже глубокой ночью. Здание школы встретило нас запахом сырости, мела и гари тем особенным запахом, который въедается в стены, когда рядом война. Я скинул разгрузку у входа, прислонил автомат к стене, но идти спать не хотелось. Не мог я закрыть глаза, потому что перед нами все стояла та картина: розовая туфелька на черной земле, маленькая ладошка, сжатая в кулачок, и воронка. Мы с Митяем переглянулись, и он молча кивнул в сторону класса, где обычно собирались ребята, когда не могли уснуть.

Там уже горела горелка, и кто-то ставил закопченный алюминиевый чайник. Я взял свою металлическую кружку, поцарапанную, с облупившейся эмалью, сел на подоконник. Стекла в окне не было, только фанера, прибитая на скорую руку, и в щели дул холодный, сырой ветер. Но мы уже привыкли здесь всегда дуло. Чай заварили крепкий, почти черный, такой, что ложка стояла. Сахар закончился еще позавчера, так что пили горький, обжигаясь, но не чувствуя вкуса. Галеты, старые, черствые, размачивали прямо в кружке, потому что зубы уже ныли от постоянного грызения этой тверди. Митяй достал фонарик, поставил его на подоконник, и тусклый желтый свет выхватил из темноты наши лица усталые, обветренные, с красными глазами, которые не смыкались уже вторые сутки.

И тогда Серый, тихий такой парень из соседнего отделения, вытащил из кармана потертый конверт. Письма нам прислали, сказал он глухо. Из школы, с Дальнего Востока. Дети писали. Он развернул первый листок, помятый, в клеточку, вырванный из тетради. Детским почерком, с ошибками, карандашом, который уже стирался, было выведено: Дорогой солдат! Мы верим в вас. Возвращайтесь живыми. Мы вас ждем. Я взял письмо в руки, провел пальцем по строчкам. Бумага была тонкой, шершавой, и казалось, что она хранит тепло детских ладоней. Там же был рисунок танк, солнце, и корявая надпись фломастером: Мы за мир. Другое письмо открыл Митяй, и я увидел, как его лицо дрогнуло. Девочка, ученица второго класса, написала: Мой папа тоже воюет. Я очень по нему скучаю. Вы берегите себя, пожалуйста.

Я вспомнил тех детей, которые жили в этом селе. Тех, кто в подвалах прятался от обстрелов, прижимаясь к матерям. Тех, кто не уехал, потому что некуда было ехать дома разбиты, машины сгорели, денег нет. Такие же дети. С такими же рисунками. С такими же надеждами. Только эти, на Дальнем Востоке, спят в теплых кроватях, ходят в школу, не слышат взрывов и не знают, как пахнет свежая кровь. А эти, здесь, учатся отличать звук своей артиллерии от чужой и замирают, когда тишина становится слишком громкой. Я вспомнил, как вчера мы нашли в подвале разрушенного дома мальчишку лет десяти. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на нас пустыми, невидящими глазами. Он не плакал, не просил есть, он просто смотрел. Контузия, сказал Митяй. Три дня один в подвале, рядом с убитой бабушкой. Мы отдали ему свои сухпаи, но он не взял. Тогда я положил шоколадку ему в карман. Он даже не пошевелился.

Мы сидели и молчали. Кто-то закурил, но тут же потушил в школе нельзя, но всем было плевать. Я пил чай из металлической кружки, обжигался, но не чувствовал. В голове крутилась одна мысль, тяжелая, как свинец: мы должны вернуться. Не ради политиков, не ради наград, не ради приказов. Ради них. Ради этих писем. Ради той девочки, которая махала мне рукой из окна. Ради мальчишки из подвала. Ради старухи, которая крестила нас вслед. Ради тех, кто остался жив и верит, что мы их защитим. Мы не имеем права умереть. Потому что если мы умрем, то кто тогда останется? Письма мы сложили обратно в конверт, и Серый спрятал его на груди, под бронежилет, рядом с сердцем. Ребята начали расходиться кто куда. Я нашел свой угол за старой доской, где было чуть тише и не так дуло. Расстелил спальник, забрался внутрь, не раздеваясь. Бронежилет положил под голову вместо